Срок службы

На скамейке, которая обычно служила для Бережёнова привалом во время прогулок по парку, уже сидел некто в крапчатой униформе. Такую можно купить в любом магазине рабочей одежды, Бережёнов и покупал – для хозяйственных и лесных нужд. И берцы тоже.

Молодой человек скромно занял край скамьи возле урны. Можно было не изменять обычаю и присесть на другом краю. Тем более что сношенный, истёршийся сустав на ноге просил роздыха.

Сосед кушал мороженое. Именно что кушал: медленно, аккуратно, вдохновенно. Наслаждался. Хотя было вообще-то уже не жарко. Даже прохладно. И время от времени на скамью слетали палые листья. Один – красный, кленовый – прикрыл второй пломбир, отложенный парнем про запас.

Нет, это была не просто рабочая одежда, а с нашивками на груди. Как они теперь называются? Шевроны? Шильдики?

- Мобилизованный? – настороженно спросил Бережёнов.

- Не, - сказал парень, откусил ещё и с набитым ртом добавил: – По призыву.

- А! – отреагировал Бережёнов, чтобы поддержать разговор.

Значит, ничего из обещаемого мужикам в похожей униформе с рекламных постеров парню не полагалось: ни сказочных миллионов в год, которые нельзя заработать настоящим трудом, ни амнистии долгов, ни земельного участка на халяву, ни бесплатного бюджетного местечка ребёнку в институте (хотя откуда бы у него уже ребёнок…) Зато полагался точный, обозримый и непременный срок окончания службы.

- И много осталось? – спросил Бережёнов, хотя, судя по календарю, сам должен был понимать: либо всего ничего, либо абсолютно всё.

- Не. Месяц.

Последний месяц – самый, пожалуй, трудный по-своему. Так, во всяком случае, помнилось Бережёнову. Хотя он служил в совсем в другой в армии, в стране, которой уже нет. И срок солдатской службы ему был назначен, соответственно, вдвое больше.

Срок, после которого вообще-то полагается начаться другой службе. Бережёнов ещё помнил своих ровесников, которые не спешили заняться каким-нибудь делом, и матери часто их защищали: «ребёнку отдохнуть надо». Хотя какой там «ребёнок» и от чего ему было отдыхать? Известно, чем жил в армии всякий самопровозглашённый «старик» после министерского приказа. Что уж удивляться, если теперь мужики в униформе, возвращаясь, далеко не сразу возвращаются к своей естественной службе. Соседка с пятого этажа жаловалась: лежит целыми днями на диване, смотрит по телику всё, что ни покажут, и даже мусорное ведро отказывается выносить, не говоря уж о том, чтобы что-нибудь делать в том месте, которое она называла «дачей», а претензии отбивает: дескать, будешь приставать, заявлю, что у меня пэтэсээр, меня в больничку заберут, буду там лежать в тишине, без твоего зудежа. А и нанимался-то всего лишь водилой, и что там возил, снаряды или консервы, - неведомо.

- В увольнении?

Парень промолчал.

Значит, не в увольнении. Самоход, значит. На последнем месяце самоволка - особенно рискованное дело. Даже слишком рискованное. Ишь, не терпелось.

- И давно?

- Не, с утра.

Ну, ладно. Это так – детские шалости. За это СОЧ не объявят. «Сочи» – это не в городе Сочи тёмные ночи, а самовольно оставившие часть. Это военный суд и пять лет тюрьмы. А если бы СОЧ – как относиться? Алкаш из угловой квартиры подписал контракт, получил свои мульоны, тут случился прилёт, и алкаш попал в госпиталь с какой-то царапиной, в часть не вернулся и теперь в тюрьме, а почему-то не жалко его совсем. Даже мать всем рассказывает: дескать, всё лучше, чем в штурмовой отряд, пусть сидит – живой вернётся.

- К девушке, что ли?

- Не.

- А чего делал?

- Мороженку ел.

- Весь день, что ли?

- Не. На самике катался.

- В смысле?

- Ну, на электричке.

Парень махнул рукой в сторону подростка, катившего по парковой аллее на электросамокате.

- А! Один?

- Ну. Не хотите мороженку? А то угощайтесь.

Воспитанный, выходит.

- Спасибо, нет. Горло может подвести: холодно уже.

Ну, да: не станешь ведь говорить, что не отдельно взятая часть, а всё одряхлело. Всё выносилось, начиная с ноги. У всего срок службы заканчивается.

Осведомишься, бывало, у матушки, как её самочувствие, и услышишь весёлое: «В соответствии с паспортом и дефектной ведомостью». Она ушла не так давно, на девяносто третьем году жизни, немножко полежав в больнице, и на расспросы о причине врач развёл руками: а вы чего хотели, просто износилось всё, а запчастей почти не предусмотрено. И посмотрел на Бережёнова так, будто оценивал – надолго ли ещё хватит семидесятилетнего организма, стоящего перед ним в бахилах.

Весёленькие голубые галошики, недавно приехавшие с бахилостроительного завода, были, пожалуй, самой надёжной частью этого объекта. А ведь всё начиналось оптимистично для человека. В смысле - для древнего. Того, который был для природы чуть ли не одноразовым её изделием. Существование каждого индивидуума продолжалось всего ничего. Один неправильного червячка выковырял из земли, другой пошёл на охоту – да сам и стал добычей зверя. Или, не добывши ничего, околел с голоду. И так – многие века. Древний, видимо, и жил, и помирал вполне здоровым. Мутации были неизбежны, но у них не было шанса проявить себя на такой короткой дистанции. 

А где-то в засаде сидел закон эволюции, ждал – и дождался: человек занялся земледелием, сделался оседлым, начал меньше рисковать, зато плотнее и регулярнее питаться плодами потных трудов, а не случайных удач. В результате стал жить дольше.  И тут эволюция – прыг из-за куста: а подать сюда хомо сапиенса, с его заждавшимися своего часа неотменимыми ухудшениями слуха, зрения и памяти, старческим тремором, истёкшим сроком годности суставов. И ведь доставшуюся от природы некондицию не вернёшь, на кассе не крикнут: «Галя, у нас отмена!»

Но какие-нибудь Ромео и Джульетта этого ещё не чувствуют. Не о чем им беспокоиться. Ну, не кончилось бы для них всё по Шекспиру, так всё равно «жить дольше» для них – значит, жить лет до пятидесяти… Эк хватил, пятьдесят тогда – старческая старость, немощная и позорная, как у самого Шекспира, кто бы им ни был… До сорока, не больше. Тогда есть шанс помереть ещё более-менее здоровеньким, на что-то способным. Даже на любовь. Наверное, тогда и родилась эта формула: «Пока смерть не разлучит нас». Которая имела смысл и даже ценность. А там уж потомки земледельцев дожились до того, чего Джульеттам и не снилось. Время идёт, продолжительность малотревожной жизни вырастает вдвое, рассчитанные без особого запаса детали снашиваются, чувства, как-то загадочно связанные с ними, - тоже. Глядь, а любить в одном смысле уже не хочется, а в другом - и не можется, однако смерть не спешит, и вот Ромео и Джульетта, давно разлучённые заживо, продолжают зачем-то соседствовать на тесных метрах, оставшихся им с прежних пор. Зачем? Чтобы молча раздумывать – каждый по отдельности, конечно, - как ничтожно мало остаётся?..

Вот как складно думается на свежем воздухе, по холодку! – радовался Бережёнов. Не то что в аудиториях, пахнущих кальцием цэ о три, пахнущих мелом – останками давно просроченных и умерших организмов. В аудиториях, где годами учился и ещё дольше чему-то зачем-то учил. Пока не обнаружил, что ненавидишь своих студентов, а особенно – студенток. Их хищные личики, совершенно не омрачённые сознанием бренности собственной свежести, не говоря уж о бренности вообще. 

Может, личики и прежде были такими же, но с нынешней молодёжью сложнее, раз не знаешь зумерского языка, не понимаешь их так называемых мемов, как они не понимают твоих, потому что фильмы, которые смотрел ты, они не видели и не увидят. И книг тех не прочтут. И вообще… И когда это обнаружилось, оставалось только дождаться срока и немедленно выйти на пенсию. Хотя профессора поторапливать не стали бы, конечно.

Мороженка и самокат – стоило оно того? Как разберёшься, да и нашего ли ума это дело, нашего ли поколения… Тот старший сержант (Демченко? Демчук? э, да у памяти тоже есть срок службы!) на авантюру пустился хотя бы, чтоб в компании бывших зэчек с соседнего поселения попользоваться водочкой, а может, и ещё чем. Возвращаясь ночью через забор, плюхнулся прямо под ноги мимо проходившему дежурному по части. Тот потащил было его на «губу», но вдохновлённый водкой Демченко/Демчук начал орать на майора: ага, как отпуск мне – так зажилили, хотя у меня дочка родилась, я дочку до сих пор не видел, а тут уж и не отдохни душой! Дежурный даже опешил и стал что-то негромко втолковывать самоходу. Интересно, кстати, а майор его понимал?..  Где-то в Москве министр уже подписал указ, так что оставалось старшему сержанту всего ничего. И не Демчук и не Демченко, а вовсе Черкасов была ему фамилия. Черкасов Коля. Такой кривоногий и весь как из квадратов сложенный, начиная с подбородка. Коля, Николай Егорович. Казался взрослым уже мужиком: его до двадцати не призывали. И фамилия у него была как бы квадратная: строгая, мужская, не податливая на до обидного простенькие каламбуры вроде «Бережёнова бог бережёт»

- С белым билетом – что, не выгорело? – спросил Бережёнов.

Ответа не последовало.

- А как насчёт отсрочки?

- Это на полгода-то, а потом - опять? Ну нафиг, - сказал парень.

Гордый, это хорошо, это по-нашему. Бережёнов, возможно, пустился бы в безмолвные умствования о том, что такое сегодня гордость и возможна ли она в принципе, но парень вдруг перебил его «Оппа!».

- Ты что?

Парень ткнул пальцем туда, где давеча они видели подростка на самокате. А теперь на аллею, в прогал между двумя багровыми кронами, вступили три фигуры в такой же, как у парня, крапчатой униформе. «Патруль», - враз охрипнув, прошептал солдат.

Скамейки в парке были собраны из широких досок, так что щели между деталями оставались узкие.

- За скамейку, быстро, - прошептал Бережёнов. - Ко мне за спину.

Парня будто смело со скамьи, как сметает ветром палый лист, и он на коленях пробрался за спину к Бережёнову. Сжался там, наверное, в комочек. А его пломбир Бережёнов по-хозяйски придвинул поближе к себе.

Патрульные, шаркая берцами по палым листьям, приблизились. Солдаты шли с отсутствующими лицами, только офицер взглянул на старика и на мороженое. Взглянул - и быстро отвёл глаза.  

Бережёнов слегка улыбнулся служилому. Такая улыбка – не ехидная, не победительная – лучшее оружие гражданина. Мило, не надсадно, одними уголками губ мы по-доброму улыбаемся, когда любим нашу армию. Любим, как собственную мать. Как родную мать, проживающую, по счастью, за полторы тысячи километров от нас. Только такой улыбкой и может человек, всё ещё помнящий устройство автомата (кое-как) и технологию строительства дембельского бутерброда (твёрдо), встречать отца-командира, который ему не командир и не отец и никогда больше не будет ни тем, ни другим. Эта улыбка – то же самое, что отсутствующее выражение лица, которое ты до самых до седин делаешь при виде того, кем мелкого тебя попусту пугали: «а вот дядя милиционер заберёт!» Или при виде человека в синих прокурорских погонах. Или эфэсбэшника (если б мог его распознать в случайном встречном). Старость даёт особые преимущества – например, право всем окружающим «тыкать», а грозных отцов-командиров одаривать тихой, доброй, мимолётной улыбкой старшего не по званию - улыбкой человека, с которым офицер может сравняться по возрасту, лишь перестав быть офицером, поскольку у него, как и у рядового, есть срок службы. Известный и конечный. К счастью или наоборот, а обжалованию этот срок не подлежит.

Военные дошли до конца аллеи, свернули на другую и там сгорели в багровом пламени парка. Парень, тяжело дыша, вылез из-за скамьи. И то: легко ли было при таком росте ныкаться за скамейкой…

А пригодился-таки отслуживший своё отличник боевой и политической! Можем ещё послужить. Спиной заслонить того, кто во внуки годится. Хоть от чего-нибудь да поберечь.

Солдат рядом больше не садился. Просто схватил со скамейки пломбир, разорвал бумажный пакет, жадно укусил вафельный рожок. Угоститься уже не предлагал – ревниво отметил Бережёнов.

- Только туда не ходи, - показал он на багровое марево, в котором пропал патруль.

Парень понимающе кивнул и развернулся лицом в безопасную сторону. Он пока медлил, и их заговор продолжался – заговор людей, чьи сроки приближались к концу.

Сергей БРУТМАН